Полёт разборов, серия 116. Часть 2 // Дмитрий Терновой

 

Редактор публикации — Борис Кутенков

 

21 января 2026 в формате Zoom-конференции состоялась 116-я серия литературно-критического проекта «Полёт разборов». Стихи читали Вася Чернышёв и Дмитрий Терновой, обсуждали Александр Переверзин, Олег Дозморов, Леонид Костюков, Ольга Балла, Дмитрий Гвоздецкий, Анастасия Липидина. Вели мероприятие Валерий Горюнов и Борис Кутенков.

Представляем стихи Дмитрия Тернового и рецензии Дмитрия Гвоздецкого, Леонида Костюкова, Марка Перельмана, Ольги Балла, Валерия Горюнова, Анастасии Липидиной, Александра Переверзина и Олега Дозморова о них.

Видео мероприятия смотрите здесь.

Обсуждение Васи Чернышёва см. на «Текстуре».

 

Рецензия 1. Дмитрий Гвоздецкий о подборке стихотворений Дмитрия Тернового

 Чтобы лучше понимать, что происходит в представленной подборке, будет нелишним коротко поговорить о творчестве Дмитрия Тернового в целом. О том, что осталось за кадром «Полёта разборов».

Дмитрий Терновой — поэт-экспериментатор, очень хорошо прочувствовавший классический моностих Яна Сатуновского:

Главное — иметь нахальство знать, что это стихи.

И не просто прочувствовавший, а воспринявший этот хрестоматийный текст как призыв к действию. За плечами у Дмитрия Тернового десятки и сотни опытов, базирующихся на открытиях Всеволода Некрасова, Михаила Гронаса, Ивана Ахметьева и Германа Лукомникова. Вот, например, моностих на стыке минимализма и визуальной поэзии. Любопытно, что субъект в данном тексте в буквальном смысле оставляет самого себя за скобками:

 

)Я вне границ(

 

А вот остроумная миниатюра, которую можно воспринимать и как просто игру слов, и как целую трагическую историю приближающейся к завершению жизни, сжатую до всего-навсего пяти слов:

 

печень выводит меня из себя

 

Есть у Дмитрия Тернового и текст, написанный шрифтом Брайля, с метким концептуальным названием «Звёздное небо на ощупь», и пародия на ставшие характерной приметой нынешнего времени блэкауты, и стихи, состоящие только из рисунков, специальных символов и знаков препинания. Есть и многочисленные эксперименты с повторением слов:

 

Соедините все точки.
Соедините все точки.
Соедините все точки.
Соедините все точки.
Соедините все точки.
Соедините все точки.
Чтобы получить прямую.

 

Здесь как будто срослись воедино классические некрасовские «свобода есть свобода» и «это / не должно повториться // повторяю».

Такие опыты по-своему плодотворны, и порой Дмитрию Терновому удаётся уйти от оммажей в чистом виде и прибавить к уже сказанному что-то по-настоящему своё. Но всё же перечисленные способы письма слишком сильно ассоциируются с именами мэтров, которые их разработали и популяризировали. Когда строишь текст на постоянных повторениях одной и той же фразы, тебя неизбежно будут воспринимать как последователя Всеволода Некрасова, а когда сжимаешь текст до нескольких слов — Ивана Ахметьева. И Дмитрий Терновой почувствовал, что настало время двигаться дальше, пробовать работать совсем иначе, создавать нечто новое. Результат мы видим, читая представленную подборку.

Данные стихи — уже не игра ради самой игры, не забавы начинающего поэта, только-только познакомившегося с творчеством Сатуновского и радующегося самому факту, что, если записать фразу «это стихи» в столбик, она и в самом деле превратится в стихи. Это стремление высказаться, поговорить с читателем о том, что действительно волнует автора.

 

И кто-то рявкнул:
«Всего лишь собака».
Не надо.
Все обернулись.
Человека не стало.

 

Пока весь двор зачарованно наблюдает за умирающей собакой, воплощающей сам процесс ухода из мира живых со всей его таинственностью и трагичностью, появляется некий скептически настроенный человек, который указывает окружающим, что это всего лишь собака. И в каком-то смысле он сам тут же перестаёт существовать. Видимо, потому что в поэтической вселенной Дмитрия Тернового не может существовать человека, для которого умирающая собака — всего лишь собака. Точнее, существовать-то он может, но вот быть человеком — определённо нет.

Здесь Дмитрий Терновой использует свою привычную игру с разными значениями слов и смысловыми оттенками, чтобы сделать высказывание более глубоким. Человека не стало не потому, что он исчез физически, а потому, что само слово «человек» больше не относится к тому, кто рявкнул фатальное «всего лишь собака». Заметьте: не «сказал», не «крикнул», даже не «заорал», а именно «рявкнул». Когда человек «рявкает», он максимально приближается к той грани, за которой заканчиваются пределы нормальной человеческой речи и начинается дикий, бессодержательный звериный рык.

Стремясь обратить внимание читателя на то, сколько всего важного и таинственного скрывается за обыденными вещами, которые мы привыкли не замечать, полностью погружённые в свою рутину, Дмитрий Терновой балансирует между серьёзностью и весельем, между глубиной и откровенным стёбом. В своих текстах он уравнивает в правах сложные религиозные образы, исторические сюжеты, интернет-мемы и речевые штампы, которыми пронизана сама ткань нашего существования.

 

Я пришла в этот мир из ребра
Выйди и зайди как положено

 

Библейский сюжет о сотворении Адама и Евы ударяется о типичную фразу из арсенала среднестатистической школьной учительницы. В то же время это двустишие создаёт колоссальное пространство для интерпретаций. Та самая условная учительница своими педагогическими ухищрениями словно пытается «пересотворить» условную неправильную школьницу-Еву, чтобы она была не такой, какой её задумал творец, а такой, «какой положено».

Сопряжение комических и трагикомических будничных эпизодов с религиозными мотивами роднит Дмитрия Тернового с другим молодым современным поэтом — Матвеем Цапко:

 

слышишь гром?
это бог хочет кушать
урчит живот
интересно что ему приготовит
богиня

 

Или:

 

бог будит по ночам
стакан ему воды
воды
встаëшь идëшь нальëшь

 

Ещё одна ассоциация — творчество молодой современной поэтессы Софии Дарий. Особенно вот это миниатюрное стихотворение:

 

я плохо выгляжу, а значит ты приедешь
и скажешь «у меня к тебе нет бога,
но есть корзинка ягод, если хочешь»
хочу конечно — я уже умею
и сок любить и косточкам молиться

 

В новых стихах Дмитрия Тернового немало и других интересных находок: бензин представляется тем самым веществом, из которого состоит рай, а любой случайный прохожий может оказаться Владимиром Буричем — ещё одним поэтическим ориентиром Тернового. Но случаются и не столь удачные моменты. Самым слабым в подборке выглядит стихотворение про золотой дождь.

 

Сегодня смешно писать о золотом дожде,
Да и слово «писать» без ударения рискованно,

 

Здесь Дмитрий Терновой играет с такими очевидными, затёртыми двусмысленностями, что тащить подобное в стихи кажется явно излишним. Он пытается сыграть на контрасте, перейти от нелепого и глупого к возвышенному и прекрасному. В какой-то момент у него почти получается.

 

А это был золотой снег,
Под фонарём появлялось сусальное золото.

 Хотелось сразу подставить карман,
Хоть что-то стащить в литье всенощном,
Но я знаю, в карманах будет только печаль

 

Фраза «в карманах будет только печаль» сама по себе прекрасна, а в сочетании с хрупкостью и мимолётностью красоты снега и невозможностью эту красоту сохранить напоминает о блестящем стихотворении Веры Павловой «Всю зиму ждала весны…», в котором лирическая героиня жалеет тающий снег и ложится на него, чтобы таять вместе с ним.

Если бы Дмитрий Терновой закончил стихотворение на слове «печаль», оно бы от этого только выиграло, но автор решил, что необходимо добавить ещё одну строку, чтобы подвести итог:

 

Потому как снег, вспыхнув то уже только в прошлом.

 

Финальная строка звучит до обидного невразумительно. Что это: осознанное нарушение синтаксиса, чтобы шокировать читателя абсурдистским поворотом, или некая не поддающаяся расшифровке опечатка? Независимо от ответа, строка выглядит явно лишней. Как и попытка играть с золотым дождём в начале стихотворения. Здесь интерес автора к игре с языком идёт явно в минус. Имеет смысл от неё отказаться и просто сделать меланхолическую зарисовку, непременно сохранив печаль в кармане.

В заключение отметим, что главным в стихах Дмитрия Тернового по-прежнему остаётся поиск чего-то удивительного, скрывающегося за вполне привычным. Только теперь автор удивляется другим, более сложным и глубоким вещам, что не может не радовать.

 

Рецензия 2. Леонид Костюков о подборке стихотворений Дмитрия Тернового

 Дмитрий Терновой нарушает практически все культурные договоры, принятые по умолчанию. Это относится как к стиховой материи, так и к высказыванию, его смыслу и тону. Сразу возникает вопрос: это он по неловкости или сознательно, провоцирует читателя на заложенные автором реакции? Ответ — конечно, зряче, но вовсе не ради эпатажа. Терновой сплетает то, что можно назвать авторским методом, из авторских волокон, и каждая частность у него самобытна и осмысленна.

Вот пример типичной ситуации — слово, сросшееся с эпитетом, или окаменелость из нескольких слов: потянул за одно — вылезли все.

Типичные реакции автора (не Дмитрия, а вообще):

• Уйти от греха туда, где полумёртвые слова не так дурно пахнут;
• Разбить ломиком окаменелости и попробовать перезапустить эти самые инвалидные слова искренне и всерьёз;
• Перевести эти клише в регистр иронии, подыграв в соседних строках;

Реакции Дмитрия Тернового (насколько типичные, по небольшой подборке непонятно):

• Разбить — но не до конца, а если и до конца, отбитое не выкидывать, а пустить в строку, изменив порядок слов:

 

Непрошеный бог
Всемогущий гость

 

• Задействовать сразу несколько смыслов:

 

Я пришла в этот мир из ребра
Выйди и зайди как положено

 

Кто произносит последнюю фразу, Господь Бог или торжествующий военрук? А оба. Да еще возвратное действие слегка отдает IT. Так, деликатно, стихи становятся современными.

Мне нравится отношение Дмитрия к рифме: она принципиально отсутствует в опорных, обязательных позициях, и мы, без сомнения, читаем верлибр, и вдруг далекая внутренняя рифма, а вон и ещё одна… Пустяк, а приятно.

Что не пустяк? Ну, сквозная тема — граница между жизнью и смертью, попытка осмыслить смерть, растерянность. В моём случае — стопроцентное попадание в читателя. Актуальнее некуда.

 

Рецензия 3. Марк Перельман о подборке стихотворений Дмитрия Тернового

Поэзия Дмитрия Тернового посвящена невидимым, но фундаментальным правилам жизни и ударений — на первый взгляд неуловимым, дробным, из которых всё складывается. Или распадается. Любопытно обнаруживать законы, по которым существуют эти стихотворения, в каждом из них, даже (тем более) в не особенно удачных. К примеру, «Солнце родило солнце…» — начало мифа о сотворении мира, которое в конце концов сводится к появлению «мудака» «по имени Коля». Можно было бы счесть это анекдотической иронией, но такое подмигивание не заманчиво. Нет, такова вновь обретённая серьёзность, обнаруживающая старую истину: Коля —  неожиданная производная от солнца, и его существование и жизнь точно так же согреты и обусловлены, как и все промежуточные явления. Однако это выводы личные и скорее аксиологические; в самом тексте не всё помогает связи времён и вещей, расстояние между ними слишком кратко не только для промаха, но и для понимания, зачем вообще целиться с такой дистанции. Схожим упражнением мне представляется «Непрошеный бог…», состоящий из сатирической переклички мотивов. Каждая строка здесь может быть самостоятельным текстом, но, собранные вместе, они ещё очевиднее разрозненны и автономны. Поэтому, напротив, самыми сильными для меня являются тексты и строки протянутые, искрящиеся как оголённый провод, — обнажены неизбежность последствий любого выбора, даже не сделанного, и состояние последней прямоты:

 

я помню о вас
позже
я присоединюсь к вам
хотя может это просто умрёт вместе с моими глазами

 

Или «Счастливые коты…» — вроде бы антинатюрморт, гимническое многоголосие жизни. И тут же — мрачноватое «завещая новому поколению искренне радоваться». Стихи, которые в эпоху постправды можно прочитать всеми способами сразу, живут сложной, туманной жизнью. На этом фоне убеждают обычные явления, вкраплённые в каждый текст, в их ДНК: образ собаки, сквозная смертность всего. Где автор пытается расположить, разместить стихотворение в стилевых рамках, там ощущение провала (не совсем школьного толка; но будто, чувствуя за спиной явные шаги, оборачиваешься — никого). Где транслирует мерцающий, глуховатый ритм, там сияние; такова почти вся вторая половина подборки. Но замечу, что даже лучшие тексты Тернового местами напоминают упражнение в чистописании, где каждый знак стремится быть завершённым, замкнутым при всей якобы отстранённости интонации.

 

Рецензия 4. Ольга Балла о подборке стихотворений Дмитрия Тернового

В этой подборке стихов ДТ видны, по-моему, по крайней мере подступы к выстраиванию персональной мифологии — пока лишь немногие её элементы, но явно отсылающие к целому.

Основной чертой текстов, представленных в этой подборке, мне видится настойчивое внимание к сакральному, к его повсеместному присутствию в профанном, а также к соседству и постоянному взаимопроникновению жизни и смерти: это, конечно, две по меньшей мере смежные темы, а то и — переходящие друг в друга.

Отсюда, кажется, и настойчивая религиозная лексика при разговоре о мирских обстоятельствах: «И ныне и присно / Обед до трёх», «В ряби берёз видать черепа / Танк цвета леса / Помилуй мя <…> А кто выжил те рыбы / Смертию смерть поправ»), и «святая перекись водорода»: мирские обстоятельства — по интуиции поэта — всегда имеют отношение к сакральному; у профанного всегда есть сакральное напряжение; «непрошеный бог» — «всемогущий гость» в каждом из земных обстоятельств, а рай и запах и цвет бензина предполагают друг друга, притом и то и другое очень домашнее.

«Низкое» и «высокое» в свете этого не только части одного континуума — они предполагают друг друга, отсылают друг к другу и присутствуют друг в друге.

Что до смерти, она так или иначе присутствует почти в каждом из стихотворений этой подборки (кроме разве стихотворений о золотом дожде и о счастливых котах, но и в этом последнем кошачье счастье обрывается «в подвале на трубах», «завещая новому поколению искренне радоваться». Так что она заглядывает и туда.)

Кстати: собака — сквозной образ у ДТ, — кажется, проводник между мирами живых и мёртвых. (Интересно, что у второго обсуждаемого сегодня поэта, ВЧ, тоже есть «пёс-поводырь», заблудившийся в некоторой метафизической метели, и «жизнь — собака».)

У Тернового собака вообще имеет какое-то настойчивое отношение и к смерти, и к сакральному: «святого Христофора ранее изображали на иконах с собачьей головой»; в том же стихотворении псоглавцы — жители окраин обитаемого мира (за которыми уж не сама ли смерть?), — а лирический субъект встречает их «практически каждый день». В одном из представленных здесь текстов — «Там умирала собака…» — темы собак и смерти соединяются напрямую; в другом — «мой пёс тревожен…» — собаке явно дано видеть умерших (в данном случае — поэта Бурича); по пути к таинственному «большому дереву за кладбищем» непременно нужно миновать место, где «местные хоронят любимых собак».

(Кошки в этой системе представлений, кажется, — существа целиком посюсторонние.)

Вообще мне кажется, что ДТ больше исследователь, чем (не раз упоминавшийся здесь) экспериментатор (впрочем, два этих типа деятельности глубоко связаны). Все его стихи — по крайней мере, те, что вошли в эту подборку, — видятся мне написанными изнутри переходной области между жизнью и смертью / профанным и сакральным и представляют собой исследование того, как эта область устроена.

 

Рецензия 5. Валерий Горюнов о подборке стихотворений Дмитрия Тернового

 Первый образ, который пришёл мне в голову после прочтения, — это «поэзия оборотничества». Но никак не связанная с человеком-волком (хотя псоглавцы в подборке тоже есть), а с перенесённым на стихотворения умением быстро менять свой облик. Это ярко чувствуется, например, в первой работе, где набор минималистичных зарисовок соединён самим фактом стояния рядом, а также тематически и с помощью ритма. Получается иллюзия единства, похожая на смену масок или личных мемов («Выйди и зайди обратно» — чистый мем). Но, кроме улыбки, появляется та самая смена маски: «перо под ребро, ребро в живого человека» — здесь явно чувствуется (кроме христианского мотива, ещё и Кощей бессмертный) окружённая весельем боль и печаль.

На смене регистров построены многие стихи. Например, произведение про колбасные попки заставляет улыбнуться, а потом мы в двух строках наблюдаем смерть кота, и я как читатель понимаю, на чём основана эта радость и то, что она завещана смертью. Так же и с золотым дождём, золотым снегом — это забавные мемы, оттеняющие и понижающие градус духовного переживания. Но в этом и смысл быстрой смены маски: зритель еще не отошёл от смеха, но в его голове уже другой образ, раскачивающий его представление о весёлости и печали. Такую роль затуманенной смехом горькой иронии и правды играли, например, шуты в шекспировских трагедиях.

Невольно начинаем жить по правилам мира Дмитрия: есть смех, в фундаменте которого печаль. Например, рай с запахом бензина, где бензин становится сгнившими под давлением динозаврами. Смерть — особенный фундамент, позволяющий существовать веселью: так, чтобы повеселиться на речке, попрыгать через стога и зацепиться за дерево, мы должны пройти через фабрики смерти. Смерть собаки изображена, как смерть человека, хотя и исчезает вроде не она, а тот, кто говорит.

В общем, стихи создают впечатление мемной радости и веселья, но они происходят сквозь слёзы, потому что содержат в фундаменте смерть, дающую возможность по-настоящему увидеть прекрасное и одухотвориться.

 

Рецензия 6. Анастасия Липидина о подборке стихотворений Дмитрия Тернового

 Судя по подборке, автора занимает стравливание кодовых систем в ракурсе, присущем культуре мемов.

 Первый текст состоит из нескольких коротких фрагментов, каждый из которых базируется на более или менее интенсивной игре слов. Объединяет фрагменты концентрация на религиозном дискурсе — очень плодородной ниве для подобных приёмов во все времена. Божественное встраивается в язык быта, обмирщается —  щекотно, щекотливо, — но автор на этом останавливается, дальше ничего не происходит ни с Богом, ни с языком.

 В подборке эта тема резонирует, например, с космогоническим мифом про мудака Колю. И там миф находится в подчинённом положении: не столько поэтическая, сколько поэтичная альтернатива старой шутке про «миллионы лет эволюции, чтобы появился я», с акцентом на то, что «я» этих миллионов лет не достоин. Коля, разумеется, от лирического субъекта отчуждён, он — Другой, но сама схема более свежей от этого не становится и художественную задачу не расширяет.

 Сюда же вписывается цепочка образов рай — бензин — динозавры из «В детстве я думал…». Вспоминается мем про пластикового динозавра, который является симулякром самого себя из доисторического прошлого. Сначала живой динозавр, затем останки, нефть, пластик — и вот он снова перед нами, маленькая игрушка, символизирующая опасного хищника.

 В тексте схема не дублируется, появляются оригинальные ассоциативные связи: стартовая сцепка рай — бензин и наслаивающаяся сверху бензин — ковёр. Советский ковёр меметизирован сам по себе, как и, пожалуй, бензиновые разводы. Они и отвечают за подкрепление оптики чувствительно-любопытствующего детства, упоминания какой-либо игрушки были бы избыточны. Тема наивного представления о рае уже задаёт рамку детского мировоззрения, заряд изнаночной логики, прицел на игру масштабов.

 А хулиганский пафос в отношении слова транслируется и в других текстах, в «Сегодня смешно писать о золотом дожде…» он высвечивает и проблематизирует истощённость языка. Об этой истощённости говорит переполненность языковыми штампами. Здесь она преодолевается через возвращение к романтическому, образ печали в кармане. Стихотворение делится пополам этим переходом, что могло сделать его удачным переломным моментом в подборке, однако концовка текста «Солнце родило солнце…», расположенного через один, перебивает этот эффект.

 Как только появляются собаки, подборка начинает играть новыми красками, наполняется жизнью (и смертью). Вполне традиционно собака выступает в роли проводника в мир человечности; она привносит осознание преходящей природы любого существа, а вместе с тем и надежду на преодоление этой природы. Появление кошек в начале подборки витально, в конце — фатально. В тексте «В ряби берёз видать черепа…» появляется ещё и рыба, а где рыба, там, как известно, Христос, спасение и вечная жизнь.

 В последнем стихотворении преодоление смерти символизирует дерево за кладбищем, до которого нужно допрыгнуть, приложить неизвестное сверхусилие, миновав новое рождение (гнездо аиста). И это ставит сильную точку в конце.

 Хотя точки в конце текста нет.

 

Рецензия 7. Александр Переверзин о подборке стихотворений Дмитрия Тернового

Эти стихи мне трудно разбирать. Либо их принимаешь, либо нет. Что-то я не принимаю, а что-то принимаю. Например, на меня производят впечатление стихи про собак. Наверное, уже все отметили, что главным героем подборки Дмитрия Тернового являются собаки. Они здесь являются проводниками между мирами и чувствами.

Собаки для Дмитрия — это способ говорить о том, что в рассказах про людей ему кажется слишком прямым. «Мой пёс тревожен» — и сразу понятно, что тревожен на самом деле хозяин, который всматривается в каждого прохожего, высматривая среди них любимого и давно умершего поэта. Собака просто делает эти поиски более выразительными. А ещё собаки здесь — связующее звено с миром мертвых.

Псоглавцы, которые смотрят из темноты глазами мёртвых, — это жутковато.

У «счастливых котов» тоже трагическая судьба: их счастье «в подвале на трубах обрывается». Жизнь, радость и неизбежный конец — всё это показано у Дмитрия через животных, потому что их история проще, короче и жёстче и поэтому больнее.

Останавливаться на технической стороне верлибров мне трудно, в таких текстах важна не отточенность и виртуозность, а доверие к голосу. Риск есть — такая поэзия требует от читателя поверить в то, что это хорошие стихи. Но если ты соглашаешься на авторские условия, то попадаешь не просто в тексты, а в реальные, неотредактированные переживания. И это затягивает сильнее любой формальной изощрённости. Ты остаёшься не потому что тебе показали рану — а потому, что ты узнал что-то про себя.

 

Рецензия 8. Олег Дозморов о подборках стихотворений Васи Чернышёва и Дмитрия Тернового

 Стихи Дмитрия и Василия, казалось бы, опровергают древний постулат старших поколений — что зрелость формы и глубина содержания (конечно, «форма» и «содержание» тут в больших кавычках) недостижимы без следования традиции, оглядке на классиков, культурного эха и густой метапоэзии — обязательных к написанию стихов, выросших из стихов. И действительно, их стихи растут не из текстов, написанных прежде, до них, а из личных, частных проживаний и опыта. Таким образом, редактор какого-нибудь «Ариона» или «Звезды» мог бы сказать, что перед нами стихи новых варваров — такая себе голая лирика, без доспехов предыдущих культурных эпох. Однако по части варваров это не так, культура тут в другом, она не цитатная. И, опять же однако, видимо, это наш новый мейнстрим — поэты, независимые от всего вышеперечисленного. От прививок классической традиции — раз. Два — счастливо избежавшие искусственных, ставивших перед выбором дихотомий, весьма подзадавивших моё, например, поколение. Я имею в виду, что Дмитрий и Василий стреляют с двух рук, по-македонски и одинаково хорошо — то есть пишут и традиционным регулярным стихом, и верлибром. Амбидекстры, я бы сказал.

И самое важное. Свобода от поэтических условностей — это точно хорошо, но лишь при условии умения писать интересно. Дмитрий и Василий это умеют. Другой вопрос — интересно не всегда значит глубоко, но, допустим, тут все впереди. И третий вопрос, глухим голосом откуда-то с кафедры, — а можно ли создать новое не отрицанием и преодолением старого, а только простым его, старого, игнорированием? У меня нет ответа, но проблема, там не менее, существует. И тут не могут помочь разборы, публикации и книги — а лишь собственный опыт, который приходит как-то сам, с течением нашей скорбной и прекрасной жизни.

 

Подборка стихотворений Дмитрия Тернового, представленная на обсуждение

 Дмитрий Терновой родился в 1991 году в Смоленске. В 2014 году окончил Смоленский государственный университет по специальности «учитель истории и права», а в 2015 году — Смоленское музыкальное училище по классу академического вокала. Работал в музыкальном театре «Поколение». Занимается аудио- и видеомонтажом для коммерческих и государственных проектов, пишет фоновую музыку и песни для шоу. Публиковался в литературном альманахе «Персона» и журнале «Хлам». Готовит к выпуску свою первую книгу стихов «А дальше сами пишите свои стихи».

 

* * *

Непрошеный бог
Всемогущий гость

И ныне и присно
Обед до трёх

Святая перекись водорода

Перо под ребро
Ребро в живого человека

Статус ВК:
Ношусь над водой

АКМ судьбы

Уныние в особо крупном размере

Загуглил:
Просфора это халяль?

Я пришла в этот мир из ребра
Выйди и зайди как положено

 

* * *

Счастливые коты
Живут под эгидой бабушек.
Царство колбасных попок располагается
Между цветов физалиса,
Брунек бычьего сердца
И ещё чего-то ржаво-оранжевого,
Чему я не помню названия.
Из поколения в поколение
Кошачье счастье
Увеличивается,
Бегает по двору, растёт,
влюбляется,
Потом в подвале на трубах обрывается,
Завещая новому поколению искренне радоваться
Тёплому солнцу, сжатому в точке цветка физалиса с летним привкусом попки колбаски.

 

* * *

Сегодня смешно писать о золотом дожде,
Да и слово «писать» без ударения рискованно,
А это был золотой снег,
Под фонарём появлялось сусальное золото.

Хотелось сразу подставить карман,
Хоть что-то стащить в литье всенощном,
Но я знаю, в карманах будет только печаль,
Потому как снег, вспыхнув то уже только в прошлом.

 

* * *

В детстве я думал
Что рай состоит из бензина
Отец
Святой
Говорил что рай
Он
Невероятен
Невозможно представить
Его вид
Звук
Вкус
И цвет
А я никогда не мог представить вкус
Невообразимого цвета бензиновых пятен
Его запах
Одурманивал
Каждый раз, когда дедушка водил меня по ДПМК
Я чувствовал этот запах
Эти запахи
От всех видов масел, до солярки, перегара и отработки
И потому
Рай и бензин
Мне казались чем-то очень домашним
Как будто ковёр
На бесконечногранной стене
Заметной только прищуренному глазу
Перелитый всеми
Цветами
Доступными
Сгнившим под высочайшим давлением
Динозаврам

 

* * *

Солнце родило солнце
То солнце родило землю
Из земли появился грех,
Соль, кость и руды
Из руды появился меч
Из кости музыка
Из соли мумии
А из греха появился вон тот чувак
Да-да
Именно тот самый
е..й мудак
по имени Коля!

 

* * *

святого Христофора ранее изображали на иконах с собачьей головой
как оказалось мотив псоглавцев достаточно популярен
греки утверждали что они живут на окраине их ойкумены
средневековые же писатели отодвигали зоны их расселения уже дальше на карте
последних из них как утверждается встречали в Америке
я же встречаю их практически каждый день
из темноты на меня смотрят глаза любимых людей и собак
тех что оставили след на поверхности моей сетчатки
такой след можно оставить только холодным ожогом металлического взгляда мертвеца
я помню о вас
позже
я присоединюсь к вам
хотя может это просто умрёт вместе с моими глазами

 

* * *

Там умирала собака,
Тяжело дышала,
Ложилась, вставала,
Смотрела,
Не знала.
Весь двор чаровала
Молчанием,
Отчаяньем,
Мыслей о жизни,
О той, что за пределами неба,
О бессознательности дерева,
Об иле холодном подводном,
О богоугодном и не угодном,
Об общем молчании, которое как никогда всем было понятно.
Сопение.
Всеобщий туманный взгляд.
Страх.
Всеобщий тяжёлый вдох.
И кто-то рявкнул:
«Всего лишь собака».
Не надо.
Все обернулись.
Человека не стало.

 

* * *

Мой пёс тревожен,
Когда идём гулять.
Он долго и пристально всматривается в каждого
Из ниоткуда появившегося человека,
И я всматриваюсь,
А вдруг Бурич?

 

* * *

В ряби берёз видать черепа
Танк цвета леса
Помилуй мя
Как в бабу в небо
Входит земля
Не видели ночь
Солнцепёк до утра

Дронов метался
В небе косяк
Про нас снимут аниме
Так говорят
Бабка учила
Котят топят без прав
А кто выжил те рыбы
Смертию смерть
Поправ

 

* * *

все говорят о большом дереве за кладбищем
оно находится прямо между оврагом и абортарием
нужно пройти через церковный сад
стелу памяти павшим
палату больных онкологией
и палату переживших ампутацию
где-то там рядом местные хоронят любимых собак
направо будет дорога на бойню
она прям за речкой
где по весне купаются голыми
делают ожерелья из цветов кувшинок
если разбежаться по крышам гаражей
и прыгнуть
то можно сразу перелететь через стога
тополя
поля
люпины
главное не зацепиться за столб с гнездом аиста
и попасть на ветки этого дерева
но только нужно
всем прыгнуть